Дорогой, милый, милый Боженька!
Наверное, я просто недостаточно сильно верю в то, о чем, как писали, ты говорил, о чем говорят и твои книги и молитвы тебе. Иначе не было бы никаких сомнений в том, что после смерти что-то есть. Знала бы я наверняка - меня не было бы уже на этом свете.
Я трусливая такая, боюсь идти туда, где меня ждет неизвестно что.
Мне закончился воздух на этой планете, я не верчусь вместе с ней, мне здесь не нравится.
Помнишь, ты не исполнял мои просьбы детские, не убивал меня во сне. Я просыпалась и плакала, наверное, так нужно, наверное, зачем-то я есть.
Пожалуйста, я очень прошу, скажи мне! Поговори со мной! Скажи для чего мне здесь оставаться, скажи мне, что все будет хорошо! Только не соври. Я не могу так, я устала существовать. Не хочу ничего не чувствовать - сама виновата, сама все выключила, но так получилось, и мне жаль.
Я не чувствую ничего кроме редкого раздражения и постоянной усталости. Я принимаю многое. Почти все.
Со мной никогда такого прежде не было, неужели это есть смирение? И тогда почему никто не говорил, что смирение не дает шанса жить?
Боже, милый, научи меня тому, что я умела.

მომისმინე

Мое мертвое, мертвое детство.

Как ты думаешь, читатель, чем можно залепить дыру в животе, в душе, в сердце ( называй, как хочешь то, что отвечает за чувства, а в моем случае - за их отсутствие)? Ее не было, когда я не знала, что такое "человек".

Неужели я всегда так много требовала от людей? Я привыкла отдавать, правда, по дешевке - пусть в ответ мне достаются хотя бы крохи, и от них половину верну обратно. Но извините, не могу разменять разочарование на монетки для сдачи. Разочарование - благородное, неизбежное, одновременно страшное и чарующее разочарование. Вставай за ним в очередь, читатель. Его щупальца сцепились за мои ребра, с ним можно только найти общий язык и смириться, от сопротивления он сломает мне скелет.

Почему, если я встаю между Матерью и Отцом, когда он бьет ее ногами по животу и стеклянной бутылкой по голове, защищая ее от ударов, она никогда не сделает то же самое?

И не обещает обратного. Щупальца в тот раз меня очень сильно обняли. 

Я по глупости возвела друзей до своей семьи, которой у меня никогда не было, и получила за это током по всем клеточкам тела. Эта ужасная пустота, о которой все говорят,она появилась тогда, когда ток прошелся по мне сильнее и убедительнее чем когда-либо.

И тогда я поняла,что одна. И буду одна всегда. Когда я с этим смирилась, мне стало бессмысленно даже моргать и глотать воздух. Я с рождения задавала себе вопрос - волнует ли кого-то мое существование? А потом оказалось, что оно и не должно никого волновать. И это нормально.

Я не верю ни во что, кроме Бога и свои силы. Я не люблю никого. Я ни без кого не умру. Но это ведь нормально, читатель?

Я хотел семью, но семья не хотела меня. Теперь мы не несем друг за друга ответственность. (с)

Я чувствую себя защищенной, чувствую, что меня поймают, если я упаду, только тогда, когда разговариваю со своим Крестным. Только тогда, когда я разговариваю с ним, я разговариваю с Отцом.

Ни у кого нет такой чистой души, как у него, и никогда никто не находил таких правильных, мудрых слов, как он. Крестный всегда слушает, но не говорит, и всегда он был моим единственным земным Отцом. Моя единственная детская фотография та, где он держит меня на руках, единственные заботливые слова взрослого я слышала только от него. Если я плачу - он всегда слушает, если я радуюсь – он улыбается со мной. Если в моей жизни происходит что-то важное – он поддерживает меня, если плохое – помогает справиться. Так было, есть и будет.

Моего Крестного не стало семь лет назад. Я жалею о многом. Я злилась на него, за то, что он просил молиться, я врала, что делала это. Я помню, как я увидела его в последний раз, и, Боже, как можно полностью осознать то, что больше не увижу? 

Ты же слышал меня каждый раз, когда я разговаривала с тобой, плача, ударяя голову об стену? Ты слышал меня. Ты же слышал меня каждый раз, когда я извинялась? Крестный, пожалуйста. 

Совершенно не нужно посылать на землю бесов, всю дрянь люди и без того изрыгают в достаточных количествах. Удивительно легко причинить человеку сильную боль или просто обидеть, а просить прощения становится унизительно и сложно. Думали бы поменьше о том, что хочется, и больше о том, как правильно и порядочно, не приходилось бы вылизывать из собственного горла извинения и объяснения.

Мы не должны долго и мучительно выдумывать себе оправдания перед тем, как в лицо человеку выплюнуть грязь. Неприятнее ее глотать, но правильнее. Мы не должны долго и мучительно сочинять сценарий разговора и невнятные формулировки. Проще, понятнее и лучше сказать, как есть. Мы не должны долго и мучительно учиться отпускать людей, одного, другого, третьего. Мы должны понимать, что близко подпускать их нельзя. 

Д и незачем. Мы приходим в этот мир одни, и уходим так же – факт. Наши проблемы могут выслушать, но не вникнет в них никто и, тем более, часть их с собой никто не заберет. Это нормально, это правильно. Только почему этого ждут? Люди – это всего лишь люди. Несправедливо ждать от них больше, чем они готовы, могут, хотят предложить. Рожденные ползать. Зачем ждать от них того, что мы готовы им подарить? Зачем цепляться за тварь?

Нас (кого-то да, а кого-то – нет) учили смирению. Но, кажется, никак невозможно человеку смириться с естеством одиночества, со всем тем, чем одарила нас Мать-Земля. А люди идут против природы и маскируются под хирургическими инструментами, эгоизм, тщеславие и желание претендовать на власть побороло инстинкт самосохранения, и интеллект человека создал оружие. Люди тщетно ищут лекарство от смерти, под загнившей кожурой тела и мысли пытаются душу разглядеть. Хотят разглядеть. Хотят, чтобы человеческие руки протягивались и кормили добром, а щупальца в струпьях вдавливают в глотку лаву. Не ждите корма - не придется съедать разочарования. 

Я принадлежу к такому обществу, в котором осуждение родителей неприемлемо. Сказать об этом нельзя. Но позволь мне дать тебе узнать обо всем.

Согласен ли ты с тем, что светлая душа ребенка не допустит злой мысли о родителях без причины? Это самое случилось со мной. Перечитываю детские дневниковые записи. Уже лет в десять я не боялась признаваться самой себе в том, что ненавижу Отца, а испытывать к нему это чувство в тайне от других и в попытке заглушить его я начала куда раньше. С самого начала все пошло не так. С самого моего появление на свет.

Мой старший Брат был желанным ребенком. Любимым. Я смотрю видеозаписи его детские, Отец и Мать играют  с ним, показывают гостям, улыбаются. Неужели это тот же мужчина, который испортил мне жизнь? Моих младенческих фотографий нет, видеозаписей тоже, все пропало, трудные были времена.

С детства мне напоминали о том, что мое появление на свет было неуместным, не вовремя. Говорилось об этом при всех. Обвиняли меня или не обвиняли - разницы никакой. Ребенок не должен ощущать себя лишним. Итак, я, для кого-то к сожалению, родилась. Когда Отец меня увидел впервые, он нахмурился. Зачем мне об этом рассказали? Как я уже говорила, неуместная я пришла в трудные времена. Меня решили отдать в чужую семью, соседям. Неужели Мать думала, что будет видеть меня и при этом не будет испытывать сожаления или чувства вины? Не знаю почему, но передумали.

И началось то, о чем я мечтаю забыть. Единственная положительная черта моего детства заключается в том, что я не буду скучать по нему, не буду испытывать к нему никакой другой формы тоски. Предложение сеанса экзорцизма от Отца, панические попытки зашугаться в деревне, чтоб спастись от конца света, который так и не состоялся в 2000 г., угрозы оторвать голову, сон под дождем и болезни, ненависть к собственному существованию, детские молитвы Богу убить так, чтоб было не больно по многим другим причинам.

Когда мне было 11 лет, Мать нашла под подушкой мое прощальное письмо перед самоубийством. И смеялась. А я пожалела, что забыла спрятать письмо, а еще больше пожалела, что не совершила того, что обещала.

Потом стало легче. Я начала представлять себе,  как  "взрослая я" переносится к "маленькой я", обнимает и говорит, что все будет хорошо. И мне становилось лучше. И тогда я переставала выдирать волосы, сдирать кожу на бедрах, царапать себе лицо, чтоб сделать телу больнее, чем душе.